В заключительной части материала рассматриваются вопросы, связанные с заключением Банка России, достоверностью цифровых доказательств и оценкой показаний ключевых свидетелей по делу «Лайф-из-Гуд», «Гермес» и «Бест Вей».
Автор анализирует, насколько представленные доказательства соответствуют требованиям объективной проверки, и обращает внимание на противоречия, которые, по его мнению, требуют дополнительного процессуального исследования.
Заключение Банка России: исследование или копирование старого письма?
Ещё одним элементом обвинительной конструкции стали материалы Банка России.
В предоставленной статье https://repost.news/news/78828-lhecvideteli_obvinjajut_lajf-iz-gud_v_zakaznom_presledovanii описывается допрос сотрудницы Северо-Западного управления Банка России Анастасии Парфеновой, участвовавшей в подготовке заключения о наличии признаков финансовой пирамиды.
По версии публикации, при подготовке документа не запрашивалась актуальная отчётность кооператива. Автор утверждает, что значительная часть выводов была основана на письме Краснодарского центра компетенций Банка России 2019 года, тогда как первичные материалы первоначального исследования в распоряжении допрошенной сотрудницы отсутствовали.
Если изложенное соответствует содержанию судебного допроса, возникает ещё один вопрос о качестве доказательств.
Можно ли считать полноценным финансовым исследованием документ, составленный без изучения актуальной отчётности проверяемой организации? Можно ли использовать как основание для уголовного преследования выводы, скопированные из более раннего письма, первичные материалы которого не представлены? Проверялось ли фактическое движение средств? Анализировалось ли соотношение поступлений новых пайщиков и возвратных платежей граждан, для которых уже была приобретена недвижимость? Устанавливалась ли юридическая и финансовая связь между кооперативом «Бест Вей» и иностранной компанией «Гермес»? Не были ли в одном заключении смешаны три самостоятельные организации только потому, что их продукты продвигались через общую маркетинговую сеть?
На эти вопросы невозможно отвечать лозунгами.
Финансовая экспертиза должна основываться на бухгалтерской отчётности, банковских выписках, договорах, обязательствах и реальном движении денег. Если вместо этого использовались общие признаки, внутриведомственные методические материалы и старые письма, такой документ не доказывает совершение преступления конкретными людьми.
Он лишь создаёт удобный фон для уже выбранной обвинительной версии.
Свидетели не выдерживают проверки, а люди продолжают сидеть
Ситуация выглядит особенно тяжёлой из-за продолжительности ограничений свободы подсудимых.
Согласно публикациям, некоторые фигуранты провели под стражей годы до вынесения приговора. Три женщины после двух лет и восьми месяцев в СИЗО были переведены под домашний арест, а вышестоящий суд оставил это решение в силе.
При этом обвинение продолжает опираться на показания людей, достоверность которых вызывает всё больше сомнений.
Комаров заявляет о звонках, не подтверждённых биллингом. Рассказывает о знакомстве с человеком, фамилию которого произносит неправильно. Называет себя руководителем корпоративной безопасности, но не предъявляет трудовую книжку и не может объяснить работу организации. Утверждает, что в запечатанных пакетах находились деньги, хотя не видел содержимого. Отрицает собственную консультантскую деятельность, но сталкивается с вопросами о своей клиентской сети.
Набойченко предоставляет следствию распечатки из системы, к которой имел административный доступ. Система после его действий, по версии публикаций, оказывается заблокирована. Возможность независимо проверить исходное состояние данных вызывает вопросы. Бывшая супруга говорит о конфликте, денежных требованиях и предварительном знании об обысках. Сам ключевой свидетель долго не проходит полноценный открытый перекрёстный допрос.
Это уже не отдельные неточности. Это система противоречий.
Ложь нельзя превращать в доказательство
Уголовное дело не может строиться по принципу: сначала выбираются виновные, затем под них собираются удобные рассказы.
Каждое обвинение должно подтверждаться объективно. Если утверждается, что человек получал деньги, необходимо показать перевод или передачу. Если заявляется о телефонном общении, должен существовать биллинг. Если свидетель видел наличность, он должен назвать место, время, сумму, валюту и присутствовавших лиц.
Если используются данные информационной системы, должна быть подтверждена их целостность и неизменность. Если потерпевший заявляет ущерб, необходимо вычесть всё ранее выведенное, возвращённое и начисленное. Если подсудимому вменяется участие в преступной схеме, необходимо доказать не знакомство с руководителем и не работу в одной организации, а конкретные умышленные действия.
В деле «Лайф-из-Гуд» — «Гермес» — «Бест Вей», судя по представленным публикациям, свидетели обвинения не закрывают эти пробелы. Они пытаются заменить их словами.
Но слова Комарова конфликтуют с биллингом, его собственными ответами и отсутствием независимых подтверждений. Слова Набойченко зависят от данных, которые он сам контролировал и которые без полноценной технической экспертизы невозможно считать безусловно достоверными.
Когда свидетель говорит неправду о должности, контактах или происхождении собственных знаний, суд обязан поставить под сомнение не только отдельную фразу, но и весь массив его показаний.
Когда ключевой технический свидетель может быть лично заинтересован в обвинении других людей, его действия должны расследоваться так же тщательно, как действия подсудимых.
Иначе правосудие превращается в опасную имитацию: один человек фантазирует о содержимом закрытых пакетов, другой приносит непроверяемые распечатки, а реальные люди проводят годы за решёткой.
Пришло время расследовать уже самих свидетелей
Материалы судебных заседаний, изложенные в предоставленных публикациях, дают достаточно оснований как минимум для отдельной процессуальной проверки показаний Комарова.
Необходимо сопоставить каждое его утверждение с телефонным биллингом, геолокацией, календарями поездок, кадровой документацией, показаниями других водителей и сотрудников, записями камер и финансовыми операциями.
Если он утверждал, что общался с Мазановым, а звонков не было, необходимо установить, почему в протоколе появились сведения об этих контактах. Если называл себя руководителем безопасности, следует истребовать документы о его трудоустройстве. Если говорил о перевозке денег, нужно установить хотя бы один конкретный подтверждённый эпизод. Если первоначальные показания содержат сведения, которыми он фактически не обладал, необходимо выяснить, кто формулировал текст протоколов.
Столь же тщательно должны быть проверены действия Набойченко. Необходима независимая компьютерно-техническая экспертиза полной инфраструктуры, резервных копий, журналов авторизации и переданных следствию файлов. Следует установить, какие именно данные он выгружал, мог ли их изменять и какие действия совершал перед блокировкой системы.
Отдельной проверки заслуживают заявления Виктории Набойченко о денежных требованиях, угрозах и предварительном знании о проведении обыска.
Если эти сведения подтвердятся, речь будет идти уже не просто о ненадёжном свидетеле, а о человеке, возможная личная заинтересованность которого могла повлиять на возникновение и развитие уголовного дела.
Невозможно бесконечно прятать противоречия за статусом «свидетеля обвинения». Этот статус не даёт иммунитета от ответственности.
Свидетель обязан говорить правду. Следователь обязан проверять его слова. Прокуратура обязана отказаться от версии, если она не подтверждается. Суд обязан оценивать не объём обвинительного заключения, а реальную доказательную силу каждого эпизода.
Сегодня главное противоречие дела очевидно. Чем дольше идёт открытый судебный процесс, тем меньше обвинительная версия напоминает доказанную систему и тем больше — набор показаний людей, каждый из которых имеет собственные причины перекладывать ответственность на других.
Комаров не смог убедительно подтвердить рассказы о наличности и контактах с подсудимыми. Набойченко не обеспечил независимую проверяемость данных, ставших фундаментом технической части обвинения. А документы, которые должны были бы объективно подтвердить ущерб и движение средств, судя по публикациям, либо отсутствуют, либо представлены фрагментарно.
На основании такой конструкции нельзя ломать человеческие судьбы.
Если государство действительно заинтересовано в установлении истины, оно должно перестать защищать удобных свидетелей от неудобных вопросов.
Пора выяснить не только то, в чём обвиняют сотрудников «Лайф-из-Гуд», «Гермеса» и кооператива «Бест Вей». Пора установить, кто и зачем создавал показания, не выдерживающие проверки. Кто вносил в протоколы информацию, которую свидетель не может повторить в суде. Кто объявил запечатанные пакеты деньгами. Кто признал достоверными распечатки, сформированные заинтересованным администратором.
И кто должен ответить за то, что на основании этих рассказов люди годами находятся под ограничениями, а миллиарды рублей пайщиков остаются заблокированными.
Пока эти вопросы остаются без ответа, дело выглядит не как разоблачение преступной организации.
Оно выглядит как обвинение, построенное на лжи.